Татьяна Никитина:

 

7

 

Все крупные круглые даты врут, если актриса выходит на сцену - и для нее невозможного нет. Когда-то утонченная Лариса Огудалова в эстетской «Бесприданнице», сегодня она лихо играет Бобчинского в «Ревизоре» оригинальной и жесткой режиссерской застройки. Помимо артистического таланта, у заслуженной артистки России Татьяны Никитиной, в эти дни отмечающей юбилей, есть еще один большой талант - смелость меняться вместе с театром. При этом всегда оставаясь собой.

 

Театр продляет жизнь


- У женщин не спрашивают, как известно, о возрасте. Я о возрасте спрошу, но только о внутреннем: на сколько себя ощущаете?
- Если говорить про ощущения какие-то, которые связаны с физическим состоянием, про ощущение себя в пространстве, в театре, среди молодежи, я своих лет не чувствую абсолютно. Понимаю, сколько мне лет, только в минуты глобальных потерь. Когда уходят люди, очень дорогие мне. Началась какая-то страшная череда: Милька (народный артист России Эмиляно Очагавия. - Д.Ш.)… До сих пор не могу осознать, что его нет - мне кажется, он просто не звонит. Недавно умер отец Андрей, мой духовный отец. Когда задумываюсь, сколько их ушло, тогда понимаю, как долго я уже живу.
- Но ведь сцена молодит, правда?
- Актеры - странные люди. Когда они хотят играть: «У меня много сил! Я все могу!» - такой внутренний монолог. Но стоит только получить роль, особенно если она сложная, начинается внутреннее нытье: «Ну разве они не видят, как я устала?». А вообще, мне кажется, что, постоянно проживая чужие жизни, мы себя активизируем. Мы собственную жизнь продляем. Это уже как наркотик какой-то.
- Вот кстати о собственной жизни: путь любой актрисы - очень непростой путь. Сразу после театрального приходишь молодой героиней и будешь ею лет пять-семь. А потом - пауза, иногда долгая, пока не дорастешь до зрелых уже женщин. Вам эти переходы трудно давались?
- Мне в этом смысле повезло: я всегда была востребована. И очень рано начала играть зрелых женщин. Совсем молодая, я играла «Вдовий пароход». Мне двадцать девять - и вдруг Савронская дает мне Анфису. Я обалдела: как играть буду? Да, с войны моя героиня возвращается молодая, но, когда заканчивается спектакль, это уже пожилая парализованная женщина.
- Сыграли?
- И как мне понравилось! Потом ужасная истерика была, когда Сергей Анатольевич (Сергей Морозов, главреж театра до 2007 года. - Д.Ш.) делал «Именины на костылях» и «Окаянную суММку». Смотрю в распределение - «Бабка»! Я залетаю в Мраморный зал, где репетируют «Женитьбу Фигаро»: «Сергей Анатольевич, вы что - хотите, чтобы я ушла из театра?». Так разнервничалась, что даже заболела и пришлось взять больничный. Спустя неделю прихожу на репетицию, такая гордая, думаю: сами играйте бабку! А пьесы-то не знаю. И тут все начинают читать - и так мне уже забавно, так смешно! Когда подошли к тому, чтобы я читала, уже смеялась во весь голос. И эта Бабка стала одной из самых любимых моих ролей.
- Когда простраиваешь роль, любую, важно апеллировать к своему жизненному опыту - так даже Станиславский учил. А как быть молодой актрисе, когда еще никакого жизненного опыта?
- Это безумно тяжело. Меня в Костромской театр привез Шиманский в 1977 году. И я сразу попала в такую круговерть: сначала меня ввели на Верочку в «Последних», а после была Лариса в «Бесприданнице». Лариса! Какие тяжелые сцены, а я не могла заплакать: нечем было плакать. Приходилось накачивать себя: в моем сознании умирали по новой и мама, и папа - и все ради того, чтобы вызвать нужное эмоциональное состояние. Да и про любовь-то толком ничего не знала. И Эмиль мне здесь был не помощник. Он был сумасшедше красив, и, когда выходил в белом костюме, по залу разносилось: «Очагавия, Очагавия, Очагавия» - женские голоса. Как это выбивало…
- А почему спектакль так быстро ушел?
- Вышла убийственная статья в «Северной правде». «По сцене ходит красивая кукла…» и еще там был один эпитет, не помню точно, какой - что-то вроде «бездушная». Меня эта статья настолько сломала, что спектакль прошел всего раза три и Владимир Феликсович снял его. Понял, что я больше просто не смогу выходить в этой роли.

 

Во что одеты - не важно


- Я не видела вас в спектаклях Шиманского да и многих других режиссеров, которые из двадцатого века. Но вот Морозов и Кузьмич - совершенно разные, но в постановках и того, и другого вы одинаково органичны. Это свойство вашей актерской природы - универсальность?
- Мне сложно говорить о своей природе. Я только знаю, что никогда не смогла бы работать с режиссером неталантливым. Неталантливый человек, режиссер тем более, это невыносимо скучно.Так случалось, в основном с режиссерами, приглашенными театром на какую-то одну постановку. Скучный человек выпускал скучный спектакль, уезжал, а мы маялись и ждали счастливого дня, когда спектакль снимут.
- А был, наоборот, абсолютно свой режиссер? За которым хотелось бежать.
- Для меня они все есть и были «своими». Владимир Феликсович Шиманский - один этап. Виктор Алексеевич Симакин - это другое. Он настолько вымучивал нас... Ты можешь пятьдесят раз повторить сцену, а он: «Нет, не то, не то». Иногда прямо изводил актера. Но, изведенный, ты понимал конечный градус своего существования. Очень интересный период в жизни театра связан с Сергеем Анатольевичем Морозовым, потому что он сам по себе человек интересный. Такой разносторонний, активный, общительный, он всех объединил, начались какие-то вечера - мы жили одной дружной семьей… Сергей Юрьевич как раз тогда начинал - и уже был нам очень интересен.
- Понятно, что ваша Лариса в спектакле Шиманского и Лариса, которую играла Анастасия Краснова у Кузьмича, - героини, в которых мало общего. А вам интересен сегодняшний театр? Не костромской - вообще?
- Интересен. Очень. Да, я не люблю, когда классика играется в современных костюмах. Но когда такой спектакль «выстреливает», когда на сцене что-то по-настоящему происходит, когда это вызывает у меня живые ассоциации - интеллектуальные или чувственные, уже не важно, во что герои одеты. Я скорее задумаюсь: может, чего-то не понимаю? Например, недавно посмотрела на видео отрывок из спектакля Марчелли «Грозагроза». Там есть одна сцена: они сидят за столом, все нога на ногу, все курят - и Катерина, и Кабанова. И если человек не хочет разобраться, почему это так, для него все происходящее - шок. Для меня не шок. Мне безумно интересно.
- Что театральная молодежь учится у вас, понятно. А вы от них что-то получаете?
- Они для меня всегда непонятные. Когда со взрослым партнером играешь, ты приблизительно знаешь, как он среагирует. А с ними - не знаешь. Я не люблю одинаково играть: это скучно. И если не придумаю себе на очередной вечерний спектакль какой-нибудь новый манок, если талдычу одну фразу, как заучила, мне стыдно. Играя с молодежью, получается именно неодинаково и - как в жизни. Потому что в жизни мы никогда не знаем - как будет.

 

«Выбивающие» роли

- В последние годы вы сыграли очень много матерей - в «Нашем городке», «Бесприданнице», «Капитанской дочке», «Женитьбе Белугина». И вдруг - странные и жесткие Мурзавецкая, Агата в «Замке в Швеции», королева Елизавета в «Марии Стюарт». Что эти роли для вас?
- Мне очень нравятся такие роли. Любить детей на сцене, если ты знаешь вкус такой любви, для меня не сложно. А вот одинокая женщина, нет детей, какая-то странная судьба - интересно покопаться и понять, как там все внутри сооружено. Мы ведь все рождаемся одинаковыми, а потом что-то же случается в жизни человека, что он становится таким.
- Какая из таких ролей была самой «выбивающей»?
- Сначала выбила Василиса Мелентьева - до этого я играла положительных героинь, а тут вдруг убивать надо. Потом - Мурзавецкая. Когда начинался «Замок в Швеции», мы с Аней (актриса Анна Заварихина. - Д.Ш.) вообще хотели от ролей отказываться. На слух мы совершенно не восприняли эту пьесу. Инцесты, убийства - зачем она для Костромы? А потом как влюбились! Но самая неожиданная была, конечно, Кабаниха. Как я рыдала в гримерке! «Что мне все время этих сволочей дают, неужели я сама такая сволочь?» А потом полюбила ее как сумасшедшая - наверное, потому, что мое виденье совпало с виденьем режиссера: для нас она была в первую очередь матерью. Когда снимали спектакль, думала - а что буду делать без этой Кабановой?
- Кабановой нет, но ваш театр продолжается. За столько лет вы сформулировали: зачем он - театр?
- Я никогда не думала об этом. Но знаю, что мне театр необходим - и как зрителю, и как актрисе. Как зрителю, наверное, даже больше. Каждый раз, идя в театр, я иду на встречу с чем-то, что меня или порадует, или огорчит. Я плачу в театре, но это совсем не те слезы беды, которыми мы плачем в жизни. Это слезы, благодаря которым человек понимает, что он живой. Каждый раз я иду на встречу с Чем-то.

 

Партнеры