Первая как последняя

9 2

 

Единственная часть скрипичного концерта Глиэра в Костроме прозвучала впервые. И не случайно – вместе с пятой симфонией Чайковского

 

Звучит предсмертный концерт для скрипки с оркестром Рейнгольда Глиэра - и это (хотя он зародился в далеком 1956-м) его костромская премьера. Играет обладатель гран-при конкурса имени Королевы Елизаветы и победитель еще трех десятков международных конкурсов скрипач-виртуоз Андрей Баранов - это безусловное событие. И все же вечером 6 апреля в Большом зале Костромского губернского симфонического оркестра случается нечто еще более важное: первая часть глиэровского концерта вдруг рифмуется с последней частью пятой симфонии Чайковского. И обе так соотносятся с нынешней весной, в которой, преодолевая самые невероятные преграды, жизнь все-таки снова утверждается - и продолжается снова.

 

Из драматических противоречий

Человеку - восемьдесят один. Он жив и в полную силу живет - после всех русских революций и двух мировых войн. У него три премии имени Глинки (в царской России нет музыкальной награды почетнее) и три Сталинских первой степени (это высшее признание в советской России). Он мог бы сочинить музыку абсолютного счастья.


Но в прерванном смертью сочинении Рейнгольда Глиэра не все - счастье. Художественному руководителю Костромского симфонического Павлу Герштейну незавершенный скрипичный концерт композитора, пожалуй, тем и интересен, что сложен он из драматических противоречий. Что, как сама жизнь, неоднороден и неожидан.


Для того чтобы играть концерт-завещание великого Глиэра, апрельским вечером в Костроме есть все: дирижер, всегда мыслящий категориями-контрастами, оркестр, способный преодолевать рубежи, и демонстрирующий колоссальную исполнительскую амплитуду солист. Андрей Баранов начинает глиэровский концерт с высказывания мягкого и объемного (у него при всей виртуозности звук в принципе не «дерзкий», без резкости и аффектации), чтобы уже через несколько мгновений эта гармония, это спокойствие сменились ярой действенностью.


В партитуре незавершенного последнего концерта Глиэра Павел Герштейн, похоже, прочитывает глиэровскую линию жизни, которая в конечном счете так похожа на любую человеческую судьбу. После гармоничного короткого начала оркестровые (особенно струнные) порождают тревогу, и на этом тревожном фоне солирующая скрипка звучит уже без прежней безмятежности. В ее голосе появляется какое-то невероятное усилие, иногда даже сопротивление - так каждый из нас пытается существовать вопреки обстоятельствам.


Обстоятельства иногда бывают сильнее: ударные звучат громко, и, подчиняясь им, все сливается в единый мощный звуковой поток, порождает поглощающую стихию. Она вскоре отступит, и у скрипки возникнет не то чтобы радость - именно легкость. Легкость освобождения. Потом оркестровые снова начнут дерзкое наступление - и в звучании солирующего инструмента вновь появится дух сопротивления, попытки возразить, которые бесполезны: вокруг как будто стены. И скрипка смиряется, обреченно стихает, чтобы в финале вдруг возродиться и начать новую жизнь, и в эту новую жизнь повести за собой и оркестровые - в сумасшедшем, выбивающем из сил ритме.

 

Весна обязана провозглашать жизнь

В конце первого отделения концерта Глиэр, который на пороге смерти, все-таки утверждает жизнь. В конце второго отделения (и всего вечера) жизнь утверждает Чайковский - и его пятая симфония. В самом начале программы Чайковский уже был светлым: в его «Размышлении», которое открывается трагическими думами фагота и меланхолией оркестровых струнных, все-таки однажды вспыхивает луч надежды. Солирующая скрипка звучит порывисто и радостно - и, кажется, вслед за ней это состояние пытаются удержать все инструменты оркестра. Но счастье, тем более у Чайковского, не бывает долгим - тотальное переживание завершает «Размышление».

 

В пятой симфонии все по-другому: в самом начале здесь сдержанное напряжение, но вдруг прорывается вздох, стон как будто из глубочайшей бездны (это голос бас-кларнетов). И в первой же части трагическое мироощущение Чайковского воплощается в страшном звуковом образе: какой-то набатный колокол звучит то очень далеко, то совсем рядом. То затихает, то обрушивается. Это рок, неотступно преследующий человека всю жизнь.


Во второй части боязнь этого рока порождает полную апатию: в каждом звуке - равнодушие, едва ли не умирание. Рок тяжелым маршем будет наступать и здесь, и у струнных вдруг возникнет порыв, как будто взлет. Но это взлет к палящему солнцу - когда и красиво, и страшно одновременно.
Такой полет повторится в последней, четвертой части, когда будет оглушительный набат, но и убегание от него - пусть с падениями, но в бешеном, взвинченном темпе. И убежать удается: финал пятой симфонии, каждый раз трактуемый по-разному, Герштейн все-таки трактует светло - маршевая поступь здесь движение к жизни. Вопреки року, вопреки смерти - какой бы ни была, весна обязана провозглашать жизнь.


Дарья ШАНИНА
Фото предоставлено Костромским
губернским симфоническим оркестром

 

Партнеры