Часть (и гордость) Союза

9

Костромской Союз театральных деятелей начал праздновать 70-летие. Пока - с выставки театральных художников

Как ни замечателен эскиз, сам костюм все ж таки куда любопытнее. Ни один макет (и самый дотошный) с воплощенной декорацией не сравнится. Да и кукла, когда в актерских руках, – совсем другое дело. Выставка эскизов и макетов, кукол и бутафории, актерских портретов и архивных документов «Зеркало сцены», с 25 января и почти до конца февраля обосновавшаяся в муниципальной художественной галерее Костромы, конечно, не заменит театр. Но о том, как меняется костромской театр на протяжении последних семи десятилетий, она рассказывает довольно внятно. И речь, если вдуматься, здесь не только об изменениях внешних.

 

Человек крохотен, а мир уязвим
Внешние – сразу налицо: эскизы декораций Михаила Пирогова и Бориса Голодницкого на соседних стенах, но мост при всем желании не перекинуть. Пирогов и пришел в костромской драматический, и ушел из него (как и из жизни ушел) – все в Стране Советов. И так же, как эта страна, незыблемы, твердо стоят на земле сценические миры Пирогова: раскидистые деревья и многокилометровые ЛЭП, трактора, рвущиеся в поле, и дома из основательных, массивных бревен. Таким он видел спектакль «Иван Буданцев» 1964-го. У него даже самый болезненный Островский – «Гроза», «Бесприданница» – помещен в относительно здоровый мир: над волжской набережной угрожающе нависают черные деревья, но где-то на другом берегу пейзаж светел и гармоничен. Спасителен.
В двадцать первом веке Голодницкий видит «Трамвай «Желание» Теннесси Уильямса таким: дом в двух уровнях как будто искусно сплетен из паутины. Порвать, растащить да элементарно сдуть эту хрупкую вязь ничего не стоит. Как ничего не стоит поломать, скомкать тонкую, всю в белом, героиню – человеческое, земное на этих эскизах совершенно беззащитно. Сводится к единственному образу-символу – легко рвущегося (и здесь неоткуда ждать спасения) кружева.
На всех эскизах Бориса Голодницкого, которые выставлены в муниципалке, сценография именно так и решена – через единственный символ. В «Мастере и Маргарите» (это танцевальный спектакль, идет в Марийском театре оперы и балета) сценическое пространство – текст романа. Огромные обугленные и кровавые листы, сквозь которые прорываются (то есть буквально – рвут бумагу, нарушают текст) странно-выгнутые персонажи. В «Лебедином озере» все подчинено образу крыла – огромного, острого, распарывающего воздух, в чеховском «Иванове» усадебный мирок оказывается под большущим пенсне. И люди здесь – всего лишь объекты пристального наблюдения. Человек крохотен, а мир уязвим, пространство лаконично и символично. Сегодня отечественный театр за редким исключением – такой.
Костюмы, что на эскизах Елены Сафоновой (она главный художник костромского драмтеатра с начала 2000-х), и костюмы, которые на советских фотографиях, кажется, в одних стенах родиться в принципе не могли. Прошло каких-нибудь сорок лет, но вместо исторической достоверности в фасонах и материалах – бесстрашная фантазийность. Ломкие углы, клеши – ходить немыслимо, стыки несочетаемых фактур, асимметричность, борзое многоцветие. И это «Гамлет», и это «Женитьба Фигаро» – классика из классик.
Классика театра кукол – «Дочь Золотого Змея», поставленная, уже покойной, художником Валентиной Лебедевой, являет кукол – ну заглядишься. Здесь у главной героини правильная красота: нос тонкий, глаза огромные, бесконечные ресницы. Лицо расписано так, что при театральном свете, кажется, сияет девичья кожа. А вот «Разбойник» Чапека нынешнего главного художника театра кукол Ирины Мельниковой – другой материал и куклы другие: лица угловатые, с изломами, характерность доведена до предела. Какая-то острота во всем. И сафоновские костюмы, и мельниковские куклы – тоже приметы современного театра. Авторского, смелого.

 

И душа тоже
В «Зеркале сцены» видно: лицо костромского театра за семьдесят лет изменилось до неузнаваемости. Но и душа тоже. В «живописном уголке» экспозиции как раз об этом: на портретах 1970-1980-х годов, написанных Волковым, Колесовым, Карповым, артисты Гостищев и Макасеев, художник Пирогов. Как и требует тогдашний канон, все трое – за делом. Гостищев сидит над текстом роли, философски стряхивая пепел, Макасеев вообще обложен книгами: не дом – сплошная библиотека. Пирогов, конечно, там, где кисти и краски – похоже, что в мастерской. Кажется гигантом, глыбой. Актер, непрерывно думающий над тем, что играет, художник, упорно сидящий над эскизом спектакля, – люди советского театра были вписаны во всеобщую трудовую систему. В каждодневную тягу огромной страны. Их и художники такими написали.     
Верность написанного подтверждают архивные фото: вот вохомские пионеры где-то в 1960-х встречают артистов облдрамтеатра чин чином – в отбеленных фартучках, в красных галстучках. И вот уже артисты в резиновых сапогах, в теплых свитерах готовятся к выходу на сельскую сцену. Они еще и народные театры в Нерехте, в Чухломе, в Шарье, в Парфеньеве – да по всей области курировали. Приезжали, советовали, помогали репетировать. И театр был повсеместным, и театр был всеохватывающим, как институт образования, как трудовой институт, – и над этим можно иронизировать, а можно по этому ностальгировать. Но вернуть это уже точно нельзя.
Нельзя вернуть Эмиляно Очагавию. Его портрет кисти Сергея Маковея тоже в «Зеркале сцены». И хотя любимый несколькими поколениями костромских театралов «Миля» еще застал эпоху всенародного «трудового» театра, на картине Маковея он – уже из театра сегодняшнего. Никаких книг вокруг, никакого текста роли на коленях – просто сигарета в руках и именно очагавиевское созерцание мира. Чуть отстраненное, слегка абстрагированное – пережив многое, он, кажется, научился отрешаться. Держать всегдашнюю вертикаль, как бы жизнь ни сгибала. И в этом портрете, похоже, тоже заключена  формула сегодняшнего театра: один сильный человек вполне может строить современное искусство.

Дарья ШАНИНА
Фото автора

Партнеры